Тихомиров Василий Васильевич (родился 08 января 1921 г. – умер в декабре 2003 г.), директор Вятского СПТУ - 1, с 1949 года житель села Вятское, участник партизанского движения в Белоруссии в период Великой Отечественной войны с 15 марта 1942 года по 27 июля 1944 года, начальник штаба политрука роты отряда им. Чкалова бригады Советской Белоруссии. Мы предлагаем вашему вниманию воспоминания ветерана, записанные корреспондентом газеты "Районные будни" Гурьевой Татьяной Юрьевной.
На войне как на войне
22 июня — самый горький день в календаре нашей страны. День, в одночасье осиротивший и без того многострадальную русскую землю. Да и не только русскую — белорусскую, украинскую, армянскую, грузинскую... 22 июня мы будем вспоминать их - всех до одного - вымостивших страшную и длинную дорогу к Победе. Скоро среди нас не останется уже тех, кто вместе с ними слышал первую тревогу и вставал на смертный бой. За Родину...
На фотографии военных лет Василия Васильевича мы узнали сразу, потому что за полвека он почти не изменился. Разве что морщин стало больше, а сил - меньше. Но глаза - удивительные, искристые, юношеские - остались прежними.
События далеких военных лет Василий Васильевич помнит так ярко, как будто они были вчера; «Сейчас много говорят и пишут о войне, и почему-то очень много лжи, - посетовал нам Василий Васильевич. Из его собственных воспоминаний можно было бы составить целую книгу. Большую, правдивую книгу о войне и мире. Сегодня мы предлагаем вам фрагменты воспоминаний Василия Васильевича Тихомирова, которого многие жители нашего района хорошо знали в бытность его директором Вятского СИТУ. Сейчас Василий Васильевич на пенсии, живет, как и раньше, в селе Вятское.
Июнь 41-го
«С 39-го года я служил в армии в городе Энгельсе. Хотя теперь говорят, что Советская Армия была абсолютно не готова к войне, у нас тогда боевая и физическая подготовка была на высоком уровне. В июне 41-го года наша часть должна была поехать на большие учения куда-то ближе к Уралу, но началась война. Нас погрузили в эшелоны и повезли на запад к белорусской границе. Настроение у всех было очень боевое: опасались, что война может кончиться быстрее, чем доедем до фронта. Но, когда навстречу стали попадаться эшелоны раненых, мы поняли, что дело серьезное и враг силен. На коротких стоянках пытались разговаривать с ранеными, но они особенно ничего не рассказывали: никто не хотел, чтобы его считали трусом и паникером.
Насколько все серьезно, мы ощутили на собственной шкуре, когда приехали на фронт под Могилевом. Со страху закопались в землю почти на два человеческих роста, но окопы пришлось бросить: войска начали сразу отступать. В общей суматохе мы, несколько человек, отставших от своих, прибились к какому-то артиллеристу: у него убило всех лошадей, и наши руки сгодились в качестве тягловой силы. Мы помогали работать орудийному расчету и сами отстреливались. Так держались на своем рубеже довольно долго, пока не кончились патроны. Фронт между тем откатывался все дальше и дальше. Все кончилось, когда к нашей кучке солдат, человек в 12, почти вплотную подъехал немецкий танк, и из люка вылезли
автоматчики: «Рус, сдавайся». Делать было нечего - пришлось капитулировать. Таким образом, в конце июля я попал в плен.
Плен
Немцы привели нас на какой-то стадион, где окопалось тысячи три пленных. Тех, кто был поздоровее, посадили в машины и повезли в Бобруйск, далее в Барановичи, а оттуда в лагерь военнопленных «Белая Подляска». Я пробыл в лагере 10 дней, народу там было тысяч 10-15. Жили пленные в земляных бараках: прямоугольные ямы метровой глубины были накрыты досками, которые ставились конусом и краями упирались в землю, а торцы оставались открытыми. В бараках жили человек по сто, и хлеб на всех получал староста барака - 30 маленьких буханочек. Что нас тогда поразило: шел август 41-го года, а на этикетках хлеба стояла дата 1939-й год. Как немцы умудрялись столь долго сохранять хлеб?! Кроме хлеба ежедневно давали миску баланды (варили похлебку из конины сдохших лошадей) и почему-то обязательно кусочек мармелада. Не знаю, с какой целью.
По утрам всех пленных обязательно выгоняли на зарядку - происходило это на плацу, а рядом - на специально отведенном месте - складывали мертвых. Каждые сутки на этой площадке вырастали штабеля из 200-300 трупов. Мы под надзором немцев перевозили и закапывали мертвых за территорией лагеря. С первого же дня я и еще несколько военных (мы познакомились на этапах, и в лагере эта дружба окрепла) постоянно строили планы побега. Но из лагеря убежать было практически невозможно: колючая проволока в три ряда, вышки через каждые 200 метров. Многим пленным, конечно, очень хотелось курить. Табачок можно было выменять за пайку хлеба. На плацу у нас днем организовался стихийный базар — на нем одновременно толкались человек по 500-600, меняли, у кого что есть: часы, перочинные ножики (тайно), хлеб, табачок и другие мелочи. Один из охранников (видимо, высокий чин, потому что он всегда ходил с адъютантом) периодически наведывался к такому базару и садился за проволочным ограждением метрах в 15-ти от толпы. Приносили хлеб - и немец наблюдал, как его адъютант бросает в толпу пленных куски хлеба. Голодные узники кидались за хлебом, и образовывалась целая куча-мала. Тогда немец удовлетворенно расстреливад из автомата эту кучу. Погибали сразу человек 30. В общем, издевались над нами, как хотели.
Попытки организовать из лагеря побег были, но они не увенчивались успехом. Смельчаки, как правило, погибали.
Побег
В один из августовских дней нас погрузили в товарный эшелон (впервые за время плена мы наконец-то попали в поезд) - это обнадеживало: раньше нас перевозили только в машинах под усиленной охраной автоматчиков, в таких условиях невозможно было бежать. Людей в вагоне было набито столько, что спать можно было лишь сидя. Сопровождающие немцы находились в тамбурах через каждые 3 вагона, и в первую ночь мы - четверо товарищей по несчастью — решили бежать. Я был тогда такой, как и сейчас, длинный и худой. Ночью меня высунули в маленькое окошечко под потолком вагона, чтобы я ногой отодвинул запор, оказалось, что там нет задвижки, а намотана проволока. Посоветовавшись, мы решили прыгать прямо через окно, я - первый, за мной по очереди еще трое. Кто-то из охранников заметил наши прыжки, и поднялась стрельба. К счастью, мы все уцелели.
Дальше надо было сориентироваться, где мы. Нас удивили огромные свекольные поля — на колхозы это было непохоже. Мы поняли, что находимся на территории Польши. Ближе к рассвету пришлось зайти в один из хуторов. Было очень страшно.
Хозяева отнеслись к нам с опаской, но приняли очень хорошо: накормили, объяснили, в какую сторону идти. Чувствовалось, что мы здесь не первые, во всяком случае, земля полнилась слухами о беглых русских военнопленных. Поляки, первые в 39-м году хлебнувшие горя от немцев, нам сочувствовали. В следующей деревне нам удалось переодеться в гражданскую одежду (в военном дальше идти было нельзя) и худо-бедно вооружиться. Оружие, правда, было не ах - схороненное запасливыми хозяевами еще с империалистической и гражданской войн, - но нам любое было кстати. С этого времени мы стали пробираться на восток.
Была уже осень, шли дожди. Ночевать приходилось в стогах и сенных сараях, пищу мы добывали, конечно, нечестным путем, но другого выхода не было. Когда вновь переправились через Буг, вздохнули свободно: родная земля. Но в Белоруссии кругом оказались немцы, были они в сто раз злее, чем в Польше. В каждой деревне стоял столб, к которому был подвешен кусок железа, и существовал приказ: при появлении незнакомого человека бить в набат.
Партизаны к тому времени в лесах уже были, но люди в деревнях никому не доверяли, даже друг другу. Нам показали только в какую сторону идти, мол, там есть ваши. Так мы попали в Беловежскую Пущу.
Лес, скажу я вам, необыкновенной красоты. Удивительный лес. Но сколько ни бродили мы по чащобам, партизан не нашли. Люди в деревнях осторожничали: да, были ваши, но куда ушли - не знаем.
Приближалась зима …
Зима
Беловежская Пуща - 980 квадратных километров прекрасного леса. Обжившись в лесу, мы кое-что поразузнали и сменили оружие — старое австрийское, черт-те знает еще какое - на наше. Удалось раздобыть ручной пулемет. К нам, четверым, в пути прибился еще один товарищ - летчик Володька.
Однажды в лесу мы натолкнулись на группу партизан, но они отказались взять нас к себе в отряд—зимуйте сами, а вот весной приходите. Договорились встретиться в условленном месте, когда снег сойдет основательно. Пришлось готовиться к зиме. Армейская ли подготовка сказалась или выжить очень хотелось, но только продовольствия мы запасли впрок много — картошки, крупы, меда, даже масла бочонок. Сложили мы все это в специально вырытую землянку, но жить в ней пока не стали. На всякий случай, соблюдая осторожность, поселились километрах в полутора, в чаще бурелома, в раздобытой у местных жителей армейской палатке. У землянки мы оставили несколько особых помет, чтобы было видно, если здесь побывает кто-то чужой. Бочонок с маслом закопали неподалеку в муравейник. Когда в очередной раз мы наведались к «продуктовой» землянке, оказалось, что бочонок из муравейника исчез, хотя все остальные пометы были не тронуты. Пришлось нам землянку и все богатые запасы бросить: рисковать мы не могли. Вскоре, однако, пришлось удрать и из второго жилища: каратели устроили в лесу облаву, из которой мы выбрались просто чудом, наверное, все пятеро родились в рубашках.
Новую землянку - а земля уже начала промерзать — мы вырыли себе на березовой горке, которая с четырех сторон была окружена болотами. Здесь и перезимовали. Весна 41-го года в Белоруссию пришла рано: уже 8 марта мы грели воду и мылись — было тепло.
Вскоре состоялась долгожданная встреча с партизанами. Поскольку личности наши чумазые, безобразно заросшие никто удостоверить не мог, первым делом нас разоружили и посадили под арест. Охрана состояла из нескольких молоденьких девушек. Когда дня через три нам дали побриться, конвойные так и ахнули: мы помолодели лет на 20. Не знаю, сколько бы нам пришлось так сидеть, но в отряде оказался один парень, с которым мы до войны в Энгельсе вместе пели в военном хоре — он служил в военном батальоне. «Васька, ты что ли?!» - сказал он мне, и дело было решено: всех пятерых нас приняли в партизанский отряд.
Рельсовая война
Я стал работать в группе подрывников. 42-ой год был очень тяжелым периодом для партизан: боеприпасов не было, связи с большой землей не было. Тол для мин мы добывали из не взорвавшихся авиабомб — сначала выдалбливали его штыками, а позже научились плавить. Немало было трагических случаев: однажды на моих глазах рванула такая бомба - от парня, который стоял около нее, ничего не осталось, человек исчез без следа. Выдолбленный или вытопленный тол мы складывали в полотняные мешочки со взрывателями. Их особым образом укрепляли под рельсом.
Сначала пробовали делать нажимные мины, но немцы быстро научились их распознавать - пускали впереди эшелона паровоз-смертник. Пришлось перейти на мины со шнурами - ставишь ее, а к взрывателю привязываешь шнур. Остается только в нужный момент дернуть за шнур. Однако просто все выглядит лишь на словах. Немцы охраняли железную дорогу как зеницу ока. На 50 метров с обеих сторон полотна лес был буквально выбрит. Через каждые 100-200 метров дороги — посты, вдоль рельсов непрерывно курсировали автоматчики и велосипедисты. Надо было не только незаметно установить мину, но и замаскировать шнур, чтобы охрана его не заметила.
Почему-то так сложилось, что мины чаще всего устанавливал я. Всего же в группах подрывников было по 4 человека: один со шнуром, один с миной, а двое - справа и слева от него на рельсах караулят. Как увидят патруль, дают сигнал. Иногда мину удавалось поставить только с третьего — четвертого захода.
За первые четыре пущенных под откос эшелона я получил свою первую фронтовую награду - Орден Отечественной войны 1 степени.
Численность нашего отряда была человек 70 - 80, а по всей Белоруссии насчитывалось 480 тысяч партизан. Под немцами тогда воистину земля «горела» - мы взрывали мосты, угоняли скот, резали связь, жгли в деревнях занятые немцами здания — бывшие школы, клубы, выручали евреев из гетто. Образовывались целые партизанские районы, в которых кроме нас, действующих военных, жили мирные люди - старики, женщины, дети.
К концу 43-го года немцы уже оставались только на крупных железнодорожных станциях, в деревни соваться они боялись. Фактически в тылу врага существовала партизанская советская власть - работали школы, жители сдавали старостам госпоставки по продовольствию. Вообще, люди относились к нам хорошо. Были, конечно, предатели, но абсолютное большинство населения нас поддерживало. На задания приходилось ходить километров за 100-150, мы знали, что при необходимости пищу и кров можно найти в любой деревне. В отряде я познакомился со своей будущей женой, она до войны работала военным шофером в Брестской крепости (был такой комсомольский призыв), а как началась война, сразу ушла в партизаны. В отряде мы и свадьбу сыграли...
А какой изумительный квас делали наши женщины из пророщенного ячменя! Я такого божественного напитка потом никогда после не пивал. Любили мы его - страсть! Хоть бомба падай, а бочку с квасом ни за что бы ни оставили. Был у нас и самогон (все операции под «самогонным» наркозом делали, ничего другого в распоряжении нашего фельдшера не имелось), но пьянства не было. Действовал жесткий закон военного времени: выпивались только «наркомовские» 100 граммов.
В конце 43-го - начале 44-го года между партизанскими бригадами шло соревнование: кто больше взорвет вражеских эшелонов. Связи оперативной у нас тогда не было. Вот ситуация: ты, рискуя жизнью, закладываешь мину, затаив дыхание, ждешь назначенного часа, а поезда нет. Потом оказывается, что его за пару километров до тебя уже взорвали. Обидно.
Позже меня назначили командиром разведки отряда, а потом я стал начальником штаба. Сколько было всего! Если бы мне не довелось самому это пережить, ей-богу, сказал бы: «Ну, ты, брат, заливаешь!»
После воссоединения с наступающими частями советской армии, нас, как опытных подпольщиков, забросили в Польшу - организовывать там партизанское движение. Но ничего не получилось. Десант наш попал на второй эшелон немцев и был разбит. Пришлось снова пробираться к своим.
В августе 44-го года нас расформировали и направили восстанавливать советскую власть в Белоруссию, потом я работал заведующим отделом народного образования одного из районов Брестской области. Пришлось заново отстраивать школы, которые мы сами недавно сжигали. Вот такая история».
После войны Василий Васильевич Тихомиров, как и многие его боевые товарищи, почти каждый год возвращался в Беловежскую Пущу. Теперь Белоруссия - другое государство. Развалилась страна, разорвались связи. Уже несколько лет не встречаются старые партизаны. «Всех разрознило время», - вздыхает Василий Васильевич.
